Когда господин Минь закончил переписывать имена, было уже заполночь. Го-дри лежал за окном и был красив, как бывает красив больной, когда сон разглаживает ему лицо и родственникам у постели на мгновение кажется, что всё, пожалуй, обойдётся. Луна дрожала в реке. Во дворе пекарни Лан белела мужская рубашка. Хотя её сына забрали больше года назад, старуха по-прежнему стирала и вывешивала сохнуть его вещи; «Хай скоро поправится», — говорила она, и никто её не разубеждал. Минь тоже считал, что так для неё лучше. У моста негромко переговаривался патруль, оттуда несколько раз донёсся смех, потом всё стихло.
Господин Минь сделал глоток остывшего чая и отодвинул чашку. Несколько недель назад капитан Морель, почти неприлично розовощёкий для этих мест, обнаружил, что домовые книги не сходятся со списками комендатуры: людей, ещё числившихся в лагере, дома уже кормили по прежним ведомостям. Капитан обвёл итоговые цифры в двух ведомостях красным карандашом и написал на полях: les gens ne s’évaporent pas, imbécile ! Минь тогда подумал, что капитан, должно быть, никогда не видел, как пусто становится в доме после ухода его людей.
Надпись была адресована его предшественнику, который слёг с лихорадкой, а потом пропал без вести по дороге из госпиталя; разбираться с ведомостями пришлось Миню. Перепись велели закончить к концу месяца. Днём он обходил дома, а к вечеру возвращался с новыми записями и сидел над ними до ночи.
Имя Фам Ван Тханя попалось ему на третью ночь. Минь хорошо его помнил: портной с Речной улицы, худой мужчина, вечно державший булавки между губами, отчего разговаривать с ним во время работы было решительно невозможно. Тханя забрали в сезон ливней: кто-то донёс, что он обшивает этих. Книгу заказов Морель смотреть не стал: в комендатуре, сказал он, разберутся.
В списках Тхань уже числился дома. По ведомости на рис выходило, что он никуда и не уезжал: госпожа Хыонг всё это время получала меру на двоих. На следующий день Минь зашёл к госпоже Хыонг сверить запись.
Госпожа Хыонг открыла почти сразу и, узнав Миня, улыбнулась; когда он спросил о муже, улыбка стала шире, словно наконец можно было рассказать о чём-то хорошем. Тхань вернулся, объяснила она, только пока ещё слаб и больше лежит. Из прихожей пахло выстиранным бельём и рисовым отваром. Минь достал бланк и попросил проводить его к больному.
— Он сейчас спит. Может быть, вы посидите немного? — предложила госпожа Хыонг и посмотрела мимо него, через улицу; улыбка ещё была на месте, но по лицу проскользнуло что-то, что заставило Миня обернуться.
Напротив, у закрытой лавки, стояла Нгок, жена велосипедного мастера Буй Ван Лока, которого прошлой зимой увезли в лагерь. Из узелка у неё в руках свисал рукав мужской рубашки; Нгок держалась за пустую манжету и смотрела на верхнее окно дома. Минь прежде видел её у ворот комендатуры, с таким же узелком, — вероятно, и с той же рубашкой?
— Мне нужно закончить обход, — сказал он госпоже Хыонг.
Она вздохнула и пропустила его в дом.
— Только недолго. Он потом устаёт.
Поднявшись следом за госпожой Хыонг, Минь увидел на двери тяжёлый навесной замок. Она привычно придержала его ладонью, вставляя ключ, и пояснила с той лёгкой досадой, с какой говорят о чужом упрямстве:
— Сам ещё не ходит, а всё к лестнице лезет. Боюсь оставлять одного.
Мужчина сидел на кровати и смотрел в окно; подбородок у него мелко дрожал. Миню показалось, что он плачет, но слёз он не заметил. Рубашка пузырилась на животе, зато на груди расходилась между пуговицами. Левой ноги ниже колена не было. На госпожу Хыонг он не посмотрел, но, заметив за ней Миня, приоткрыл рот и подался вперёд.
Это был Лок. Когда-то Минь принёс ему колесо с погнутым ободом и остался подождать, рассчитывая управиться до обеда. Лок всё находил, что ещё следует поправить; у Миня уже подвело живот от голода, и увиденная на столе чёрствая горбушка казалась ему всё более привлекательной.
Лок пытался заговорить. Губы двигались, он набирал воздух, сердился и начинал снова; наконец Минь разобрал собственное имя. Госпожа Хыонг подошла поправить сползшее одеяло, но Лок оттолкнул её руку.
— Ну зачем ты так, — терпеливо сказала она. — Замёрзнешь.
Минь посмотрел на бланк.
— А Тхань где?
— Не знаю. Мне сказали больше не искать, — ответила госпожа Хыонг. Она устало опустилась на стул, и Миню вспомнилось, как она стояла у комендатуры с миской, накрытой блюдцем; всякий раз, проходя мимо, он думал, что рис у неё давно остыл.
Госпожа Хыонг помолчала, глядя на собственные руки, потом рассказала, что в тот день из лагеря привезли шестерых. Этого вели под руки, сказала она; лицо было в повязках, говорить он не мог. Часовой спросил, её ли муж.
— Я сказала, что мой. У меня ведь всё было готово, — объяснила госпожа Хыонг. — Я каждую неделю меняла ему постель.
Солдаты помогли доставить его домой, даже подняли наверх.
— Но это Лок, — сказал Минь.
Госпожа Хыонг кивнула и взяла со столика миску.
— Лок.
— Нгок стоит внизу, — добавил он.
— Опять? — Она нахмурилась. — Ей в комендатуре сказали: муж её не возвращался. Ещё раз придёт — заберут и её.
При имени жены Лок повернулся к Миню и снова попытался приподняться.
— До-мой, — выговорил он.
— Сначала поешь, Тхань, — попросила госпожа Хыонг.
В миске размокал хлеб. Она раздавила оставшуюся корку и поднесла ложку ко рту Лока; тот сжал губы. Она подождала, затем со вздохом опустила руку.
Лок дёрнулся к Миню и ухватил его за рукав, опрокинув миску на одеяло. Госпожа Хыонг посмотрела на него почти умилённо, потом принялась собирать ложкой размокший хлеб. Силы в его пальцах оказалось больше, чем можно было ожидать; он тянул Миня к себе и что-то хрипел, косясь на неё. Минь наклонился.
— Солдат… Позовите.
Госпожа Хыонг снова вздохнула и стала разжимать его пальцы один за другим, спокойно и привычно, словно высвобождала волосы из детского кулачка.
— Они знают, милый. Ну, отдыхай. Я только провожу господина Миня и вернусь.
Нгок всё ещё стояла у лавки, когда Минь вышел. Увидев его, она выпрямилась и выпустила манжету; пустой рукав распластался вдоль юбки. Минь поправил под мышкой ведомость и пошёл к мосту. Уже миновав лавку, он услышал за спиной шаги, но никто его не окликнул, и он не стал оборачиваться.
Смех за окном вернул Миня в реальность. Перед ним лежала раскрытая книга. Напротив фамилии Тханя он написал «вернулся». Перечитал и отложил ручку. По ведомости на рис у госпожи Хыонг значились двое, у Нгок — одна.
Минь уже собирался закрыть книгу, когда вспомнил белую рубашку во дворе пекарни. Он перелистнул назад и нашёл старуху Лан: двое. «Хай скоро поправится». У хозяйки красильни муж тоже всё ещё болел; когда Минь приходил с бланками, она попросила его не будить. Он отыскал и эту запись, хотя уже знал, какую цифру увидит.
Двое.
Минь закрыл книгу.
С другого берега потянуло гарью. Он поморщился и тяжело поднялся со стула. К утру Лан растопит печь, и на улице снова будет пахнуть хлебом. Надо выйти пораньше: к открытию управы у Лан оставались одни бледные буханки. Минь любил с коркой.
